Заря — Цитаты

Утренняя заря, восход (Ямайка)

Заря (значения).

Заря — цветное свечение неба перед восходом (утренняя заря) и после заката солнца (вечерняя заря), вызываемое преломлением и отражением солнечных лучей от верхних слоёв атмосферы. Слово заря, в конечном счёте, образовано от старославянского зара, в свою очередь произошедшего от зьрѣти «смотреть, видеть».

Перед закатом или восходом, когда солнце находится уже совсем близко к горизонту, приобретая сначала желтоватый, а затем оранжевый и, наконец, красный цвет, небо вокруг него также окрашивается в золотистые тона. Ближе к горизонту золотисто-жёлтые краски сменяются розово-оранжевыми и затем, у самого горизонта, красными. Наиболее ярко заря сияет сразу после захода или непосредственно перед восходом солнца.

Заря в мемуарах и публицистической прозе

 

Что за ощущения испытывались среди этой чарующей обстановки! Шелест, вздохи, полуслова… Шёпот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханье Сонного ручья, Свет ночной, ночные тени, Тени без конца, Ряд волшебных изменений Милого лица, В дымных тучках пурпур розы, Отблеск янтаря, И лобзания и слезы ― И заря, заря! И ни одного глагола на целых двенадцать строк! И поцелуи, поцелуи, поцелуи ― без конца! Он сорвал ветку сирени, всю покрытую сверкающими каплями росы, и брызнул ею в её лицо… «Возьми меня!» ― прошептала она, склоняясь, словно подрезанный цветок, на его плечо…

  — Михаил Салтыков-Щедрин, «Неоконченное (Благонамеренные речи)», 1876
 

Чуть забрезжит заря, как уже в альпийском поясе пробуждаются голоса мелких пташек; высоко над нами в скалах прозвучит альпийская клушица (Pyrrhocorax alpinus), в среднем же поясе гор хрипло отзовётся сифальская куропатка; в то же самое время отзовётся звонкий свист желанного улара. Тем временем, проглотив чашку горячего чая, мы уже идём на охоту.

  — Пётр Козлов, «Экспедиция в Центральную Азию» (из писем), 1896
 

Девятого ходили перед вечером, после дождя, в лес. Бор от дождя стал лохматый, мох на соснах разбух, местами висит, как волосы, местами бледно-зелёный, местами коралловый. К верхушкам сосны краснеют стволами, — точно озарённые предвечерним солнцем (которого на самом деле нет). Молодые сосенки прелестного болотно-зелёного цвета, а самые маленькие — точно паникадила в кисее с блестками (капли дождя). Бронзовые, спаленые солнцем веточки на земле. Калина. Фиолетовый вереск. Чёрная ольха. Туманно-синие ягоды на можжевельнике.

  — «Устами Буниных», 12 августа 1912 года
 

Чуть показывался с Тверской, или из Столешникова переулка, или от гостиницы «Дрезден», или из подъезда генерал-губернаторского дома генерал, часовой два раза ударял в колокол, и весь караул ― двадцать человек с офицером и барабанщиком во главе ― стремглав, прыгая со ступенек, выстраивался фронтом рядом с будкой и делал ружьями «на караул» под барабанный бой… И сколько десятков раз приходилось выскакивать им на чествование генералов! Мало ли их «проследует» за день на Тверскую через площадь! Многие генералы издали махали рукой часовому, что, мол, не надо вызванивать, но были и любители, особенно офицеры, только что произведенные в генералы, которые тешили свое сердце и нарочно лишний раз проходили мимо гауптвахты, чтобы важно откозырять выстроившемуся караулу. И так каждый день от «зари» до «зари». А «заря» ― это особый военный артикул, исполнявшийся караулом на гауптвахте утром и вечером. За четверть часа до назначенного времени выходит горнист и играет на трубе «повестку к заре». Через четверть часа выстраивается весь караул у будки и под барабанный бой правит церемониал «зари». После вечерней «зари» и до утренней генералов лишают церемониала отдания чести.

  — Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи» (глава «На трубе»), 1926
 

Но вот светлые промежутки становятся длиннее, на горизонте с юга все чаще и чаще стали появляться розоватые отблески, с каждым днем увеличивающиеся и знаменующие, что солнце близко.

Предрассветные зори сами по себе — чарующее зрелище. Над безжизненным, почти лунным, ландшафтом всторошенного моря начинает яснеть небосклон. Светлая полоса ярчает и растекается светлыми потоками вверх по небу. Вот уже в провалах зубчатки торосов чудятся бледно-розовые тона, они быстро текут вверх, как бы стремясь догнать первые светлые побеги, но те уже далеко. Минута за минутой меняется небосклон, уже нежные розы поднялись высоко. Ниже — царство кармина, а у самого края льда струится в толщах неподвижного воздуха огненная река расплавленного золота. В какой-то момент явление, достигнув максимума, начинает угасать. Уже нет золотой реки — как будто поднявшийся лед скрыл ее от взора, кармин бледнеет и переходит в нежнорозовый цвет, и светлые потоки скатываются все ниже и пропадают за горизонтом. Холодный мрак опять окутал землю, но теперь уж не надолго. Завтра опять на небо хлынут фонтаны дивного фейерверка, и снова ночь отступит.

  — Ареф Минеев, «Пять лет на острове Врангеля», 1936
 

Я всегда любил смягченный пространством гул праздников и народных сборищ. Под этот гул легко было думать. И не только думать, но и выдумывать все перипетии и повороты ― уже бывшие и еще не бывшие ― феерического ночного веселья, мысленно участвовать в венецианских карнавалах или в описанном Александром Грином празднестве в его романе «Бегущая по волнам». Я был уверен, что такие праздники продлевают людям жизнь и кружат нас в тенетах тайн. Они прельщают нас едва слышным зовом из той части моря, где узкой полосой аквамарина горит неподвижная заря. Огни то загораются, то гаснут, как периодические звезды. В темноте вы неожиданно ощущаете почти призрачное прикосновение пылающих губ и слышите обессиленный плач старых скрипок, ― какой-то колдун дал им название «виоль д’амур».

  — Константин Паустовский, «Повесть о жизни. Бросок на юг», 1960
 

Взрывы следуют один за другим, столб огня колышется. Конус вулкана то и дело осыпается фонтанами и раскаленными бомбами. Кажется, что кто-то выбрасывает снизу пригоршню за пригоршней сотни золотых слитков. Но вот, как по сигналу, над кратером все замерло, и через мгновение у подножия конуса над лавовой рекой вырвалась струя огненной лавы, рассыпалась снопом из лоскутов и брызг рядом с потемневшим конусом. Этот огненный всплеск достиг высоты нескольких десятков метров…
Ночь у огненной реки кончается. На востоке над Тихим океаном загорается заря, и на белые гребни Кумрочского хребта и склоны Ключевской Сопки ложатся ее розовые отсветы.

  — Александр Святловский, «Тектоника Камчатки», 1967

Заря в художественной литературе

 

Миша сидел на земле, опершись спиною в плетень; лицо его, с рассыпавшимися по сторонам длинными черными волосами, было бледно, как известь, и усиленно как-то вытягивалось вперед; худощавые пальцы рук, на которых можно было пересчитать все суставчики, судорожно ловили воздух; глаза неподвижно смотрели на одну точку; все существо его, до последней жилки, находилось в напряженном состоянии и тянулось куда-то; бесцветные губы бормотали слова без смысла и порядка.

― Солнце, солнце! ― повторял он, вытягиваясь, все более и более вперед: ― облака ходят… ближе… держите меня… Петя!.. Ох, так тяжко!.. держи… заря… заря!.. Но страх Пети продолжался всего секунду; он подумал: Мишу давит тяжелый сон, поспешил взять его за руку и несколько раз назвал его по имени. Мальчик закрыл глаза и дрогнул, словно неожиданно оборвался в пропасть; но вместе с этим силы, напрягавшие его жилы, разом исчезли; костлявые руки упали, туловище опустилось, голова свесилась набок. Петя обхватил его и бережно положил наземь. Лицо мальчика в одну эту ночь так изменилось, так осунулось и даже постарело, что, казалось, со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра он пережил тяжкую, изнурительную болезнь, продолжавшуюся целый год; он лежал как мертвый, и только губы его продолжали двигаться; но уж так тих был звук его голоса, что Петя с трудом мог расслышать слова: «солнце… Петя… заря…»

― Миша, очнись! ― заговорил Петя, снова прикасаясь к руке его.

  — Дмитрий Григорович, «Переселенцы», 1856
 

Зарево охватило треть неба, блестит в церковном кресте и в стёклах господского дома, отсвечивает в реке и в лужах, дрожит на деревьях; далеко-далеко на фоне зари летит куда-то ночевать стая диких уток… И подпасок, гонящий коров, и землемер, едущий в бричке через плотину, и гуляющие господа — все глядят на закат и все до одного находят, что он страшно красив, но никто не знает и не скажет, в чем тут красота.

  — Антон Чехов, «Красавицы», 1888
 

Всё это длилось минут двадцать. Я любил её целых двадцать минут. Я стоял тогда в потемневшем и освежённом саду. Был тихий летний вечер, такой тихий, что он казался праздничным, почти торжественным. Такие вечера бывают только у нас, на севере, недалеко от больших и пыльных городов и среди жидкого шелеста берёз. Они не кипарисы, конечно, эти белые, эти грешные берёзы — они не умеют молиться, жизнь их слишком коротка для этого, ночи томительны, и соловьи столько должны сказать им от зари до зари.

Берёзы не молятся, но перед ясным закатом они так тихо, так проникновенно шелестят, точно хотят сказать: «Боже, как мы тебя любим… Боже, отец белых ночей…»

  — Иннокентий Анненский, «Сентиментальное воспоминание», 1908
 

― Что ж ты в темноте? ― спросила я.

― Да я, Тата, ― ответил он, называя меня, как в детстве, ― сейчас лягу и ужинать не буду. Устал ужасно, и притом, знаешь, который час? Ведь теперь всю ночь заря, заря зарю встречает, как говорят мужики. Разве молока, ― прибавил он рассеянно. Я потянулись к лампе, но он замахал головой и, разглядывая стакан на свет, нет ли мухи, стал пить молоко. Соловьи уже пели в саду, и в те три окна, что были на северо-запад, виднелось далекое светло-зеленое небо над лиловыми весенними тучками нежных и красивых очертаний. Все было неопределенно и на земле, и в небе, все смягчено легким сумраком ночи, и все можно было разглядеть в полусвете непогасшей зари. Я спокойно отвечала отцу на вопросы по хозяйству, но, когда он внезапно сказал, что завтра к нам придет Сиверс, я почувствовала, что краснею.

― Зачем? ― пробормотала я.

  — Иван Бунин, «Заря всю ночь», 1926
 

Сидя на подоконнике, молодые люди смотрели в черный канал и целовались. В канале плавали звёзды, а может быть, и гондолы. Так, по крайней мере, казалось Клотильде.

― Посмотри, Вася, ― говорила девушка, ― это Венеция! Зеленая заря светит позади черно-мраморного замка. Вася не снимал своей руки с плеча девушки. Зеленое небо розовело, потом желтело, а влюбленные всё не покидали подоконника.

  — Илья Ильф, Евгений Петров, «Двенадцать стульев», 1927
 

― Слушай! Скажешь три раза… Она проговорила другим голосом:

Иду на высокую гору, по водам и облакам. На горе серебряный дуб стоит, на нем золотые жёлуди растут. На горе заря сияет. Заря, заря, освети мне дорогу, земля, разверзись предо мною… В этих условиях не было ничего необыкновенного, но ему стало страшно, когда ворожея сказала: ― Теперь повтори… Он повторил.

― Запомнишь?

― Запомню. Злат привык запоминать песни и притчи. Отвязывая коня, еще раз повторил в уме заклятье.

― Теперь иди с миром, ― сказала старуха.

  — Антонин Ладинский, «Последний путь Владимира Мономаха», 1960
 

Женщина стояла неподвижно, только голова медленно поворачивалась за идущим поездом. На самом краю дороги растопыренный чертополох протягивал чёрные, обугленные, тонкие руки и словно взывал: «Остановитесь! Выслушайте нас! Не проходите мимо!» Всё это почему-то трогало меня, становилось в мысли рядом с моей большой заботой. Как здесь должно быть жутко осенней ночью, когда поезд уже прошёл, и заря погасла, и так далеко отовсюду: от городов, от людей!

  — И. Грекова. «Фазан», 1984
 

Вечерний подлёт длится каких-то полчаса, когда стрелок, слившись с одиноким кустом, хорошо видит птицу, а она его ― нет. Темный утиный рисунок четко, чеканно проступает на рьяной палевости зари. Матёрая крачка сторожко поводит аккуратной, точеной головкой, посматривает, что там, внизу, коротко вскрякивает, наставляя несмышленый молодняк, несчастливо родившийся в пору предельно усовершенствованных «тозов» и «зауэров», выцеливающих их хрупкое бытие.

  — Евгений Носов, «Тёмная вода», 1993
 

Пусто и счастливо. Дышит ― не дышит. Уж почти что совсем не видно его, так глубоко в сон свой ушел. Бледный-бледный, почти что совсем побледнел. И ночь побледнела. Друг за другом гоняются. Целуют в глаза, разлучиться не могут, бледнеют, пока друг друга не перекалечат. И вдруг как вспыхнуло всё! Война! Пожар! За спиной у меня ― я обернулась ― заря это! Истекло! Я успела выбежать. Забыла я, что надо что-то делать! Будить надо было! А я забыла! Забыла! Загляделась я! Я совсем позабыла!

  — Нина Садур, «Немец», 1996

Заря в стихах

 

Повсюду ярких тубероз

Венцы огнистые алели,

И винограда кисти рдели

На бархате террас. Ручей

Тонул весь в лилиях душистых,

И день, огонь своих лучей

Гася на кручах гор кремнистых,

Цветы вечернею зарёй

Кропил холодною росой.

  — Семён Надсон, «Три ночи Будды», 1885
 

Жарко пышет заря золотая;
Выползают ужи…
‎Никого вдоль межи…

А я песни пою, утопая
‎Вся во ржи…

  — Яков Полонский, «Подросла», 1880-е
 

Заря̀-огневица горит, полыхает,

За горкою солнце лицо умывает,

Мой след зеленеет на белой росе.

К завалинке старой пригнуся теснее,

Ступить на порог, постучаться не смею,

Царапает шею репейник в косе.

  — Сергей Городецкий, «Месяц» (из сборника «Колдунок»), 1906
 

Мгла обняла крылом усталым
Хрусталь забывшейся реки.

Простор, небес румянец алым
Поёт прозрачный гимн тоски. <…>
…Ночь скрыла всё вуалью чёрной.
Печальный гимн зари погас.
И только взор горит упорный
Полузабытых скорбных глаз.

  — Надежда Львова, «Мгла обняла крылом усталым…», 1913
 

Мы матери душу несём за моря,

Где солнцеву зыбку качает заря,

Где в красном покое дубовы столы

От мис с киселём, словно кипень, белы.

Там Митрий Солунский, с Миколою Влас

Святых обряжают в камлот и атлас…

  — Николай Клюев, «Четыре вдовицы к усопшей пришли…», 1916
 

Ах, не лесная голубика

Украсит чёрное копьё, ―

В крови певучей лезвиё,

С зарею схожей, самой чистой!..

Тебя завидя, вяз росистый

Напружит паруса по корень,

Чтобы размыкать на просторе,

В морях или в лесном пожаре,

Глухую весть, что яхонт карий

Твоих зрачков горит слюдой,

Где месяц мертвой головой

Повис на облачной веревке!..

  — Николай Клюев, «Молитва солнцу», 1917
 

Тема Райдера Хаггарда

Лесная птица, влетевшая в сумрачный зал;

Рука ребенка, зажавшая острый кинжал, ―

Ты облик Жизни узнал ли? узнал ли? – Узнал!
Красиво небо в уборах вечерней зари,
Но солнце тонет в крови, всё в крови, всё в крови.
Звезды сиянье в воде непрозрачной пруда,

Расцвет фиалок в равнине, где скачет орда, ―

Ты облик Смерти узнал ли? узнал ли? ― О, да!

Темнеет небо в уборах вечерней зари…

  — Валерий Брюсов, «Песня древнего народа», 1923
 

За Римом, на заре, темны и хороши

Крутились пихты ― сонные разини ―

И циркулировали, как карандаши

В писчебумажном магазине….

  — Валентин Катаев, «…Ты всем другим местам Неаполь предпочла…» (из цикла «Итальянские этюды»), 1927
 

Снова зорька аленькая!

Надоела просто.

Я лежу, как маленькая,

Хоть большого роста.

Ой, не пой ты, жаворонок,

Утром у окошка,

Не звени ты, зимородок,

Пожалей немножко.

Не шуми ты, лиственница,

Точно под порошей:

Милый мой не здравствуется

Со своей хорошей.

  — Илья Сельвинский, «Сибирская песня», 1934
 

Потемневшей, студеной водою

и лежалой травою не зря,

легкой осенью молодою

пахнет первое сентября.

Также умолотом,
овином,

засыпающим лесом вдали ―

этим сытым, неуловимым,

теплым запахом всей земли,

И заря не так загорелась,

потускнев теперь она.
Песня в воздухе над водою,

над полями,
лесами, ― не зря,

легкой осенью молодою

пахнет первое сентября.

  — Борис Корнилов, «Молодой день», 1936
 

Светла до белого накала,
Закутана в прозрачный газ,
Венера ярко засверкала,
Хотя закат и не угас.

К ней вестник наш междупланетный,

Как солнечный метеорит,

И телескопам незаметный,

Все ближе свой полет стремит.
Родной планете слово правды
Шлет старшая сестра ― Земля,
Что прилетят к ней космонавты
Земного чудо-корабля.

А младшая сестра ― Венера

Шлет ярко весть Землѐ-сестре,

Что солнцем сказочная эра

Восходит в золотой заре.

  — Михаил Зенкевич, «В раздумье над Москвой-рекою…» (из цикла «Сказочная эра»), 1961

Заря в песнях и массовой культуре

 
  — «Родина моя, Белоруссия» (ВИА «Песняры»)
  1. М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 11. — Москва, Художественная литература, 1973, «Неоконченное» (Благонамеренные речи)
  2. Козлов П.К. Экспедиция в Центральную Азию. — СПб., 1896 г.
  3. Гиляровский В. А. Москва и москвичи. — М.: Правда, 1979. — С. 127.
  4. А. И. Минеев. Пять лет на острове Врангеля. — Л.: Молодая гвардия, 1936 г.
  5. Тоом Л., Бек А.. «Устные воспоминания Веры Мухиной»: — М.: «Искусство», №8, 1957 г.
  6. Паустовский К. Г. «Повесть о жизни». Книга 4-6. Время больших ожиданий. Бросок на юг. Книга скитаний. — М.: «АСТ, Хранитель, Харвест», 2007 г.
  7. Святловский А. Е.. «Очерк истории четвертичного вулканизма и тектоники Камчатки». — М.: «Наука», 1968 г. 218с.
  8. Д.В. Григорович. Избранные сочинения. — М.: «Государственное издательство художественной литературы», 1954 г.
  9. А. П. Чехов. Сочинения в 18 томах // Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1977. — Том 7. [Рассказы. Повести], 1888—1891. — С. 162.
  10. И.А. Бунин. Рассказы. — Москва, Правда, 1983 г.
  11. Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев». — М.: Вагриус, 1997 г.
  12. Ладинский А.П. «Последний путь Владимира Мономаха». — Минск: «Мастацкая литаратура», 1987 г.
  13. И. Грекова. «На испытаниях». — М.: Советский писатель, 1990 г.
  14. Евгений Носов, «Темная вода». ― М.: Новый мир, № 8, 1993 г.
  15. Нина Садур. «Чудесные знаки». ― М.: Вагриус, 2000 г.
  16. Иванов А.В. «Географ глобус пропил». Москва, Вагриус, 2003 г.
  17. А. А. Фет. Полное собрание стихотворений. — Л.:Советский писатель, 1959 г.
  18. А. А. Фет. Лирика. — М.: Художественная литература, 1966 г. — С. 139.
  19. Надсон С.Я. Полное собрание стихотворений. Новая библиотека поэта. Большая серия. Санкт-Петербург, «Академический проект», 2001 г.
  20. Я. П. Полонский. Полное собрание стихотворений. — СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1896 г. — Т. 2. — С. 413.
  21. С. Городецкий. Стихотворения. Библиотека поэта. Большая серия. — Ленинград: Советский писатель, 1974 г.
  22. 22,022,122,222,3 Н. Клюев. «Сердце единорога». СПб.: РХГИ, 1999 г.
  23. Катаев В.П. Избранные стихотворения. Москва, «Астрель», 2009 г.
  24. Н. Ушаков. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. — Л.: Советский писатель, 1980 г.
  25. И. Сельвинский. «Из пепла, из поэм, из сновидений». Сборник стихотворений М.: Время, 2004 г.
  26. Б. Корнилов. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. М.: Советский писатель, 1966 г.
  27. И. Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта. Изд. второе. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  28. Зенкевич М.А., «Сказочная эра». Москва, «Школа-пресс», 1994 г.
  29. Гандлевский С.М. Стихотворения. — М.: АСТ; Corpus, 2012 г.

Вечер
Белые ночи
Восход
Закат
Сумерки
Ночь
Сутки
Солнце
Месяц

Расскажите своим друзьям: