Закон Паркинсона — Цитаты

 

Все мы знаем, чем отличаются друг от друга английские и французские парламентские учреждения и соответственно учреждения, происходящие от них. Все мы видим, что разница эта никак не связана с национальным характером, но проистекает непосредственно от расположения мест. Англичане приучены к спортивным играм и, входя в свою палату общин, рады бы заняться чем-нибудь другим. Им нельзя сыграть в гольф или в теннис, но они могут притвориться, что политика — такая же игра. Если бы не это, парламент был бы для них скучней, чем он есть. И вот британцы, ведомые привычкой, образуют две команды (каждая — с судьёй) и дают им биться до изнеможения. Палата общин устроена так, что отдельный её член вынужден принять ту или иную сторону, ещё не зная доводов или даже не зная, в чем дело. Он приучен с младенчества играть за своих, что и спасает его от излишних умственных усилий. Тихо пробравшись на свое место к концу какой-нибудь речи, он знает доподлинно, как надо подыграть. Если выступающий из его команды, он выкрикнет «Слушайте, слушайте!», если из чужой, он смело воскликнет «Позор!» или просто «О!». Попозже, улучив момент, он может спросить у соседа, о чем речь. Но строго говоря, это не нужно. Те, кто сидит по ту сторону, абсолютно не правы, и все их доводы — чистый вздор. Те же, кто сидит с ним, преисполнены государственной мудрости, и речи их блещут убедительностью, умеренностью и красотой.

Совершенно неважно, в Хэрроу или охотясь за богатыми невестами учился он житейской ловкости, и в той, и в другой школе учат, когда надо бурно поддерживать, а когда возмущаться. Однако главное в британской системе расположение мест. Если бы скамьи не располагались с двух сторон зала, никто не отличил бы истину от лжи и мудрость от глупости, разве что стал бы слушать. Но слушать поистине смешно, ибо половина речей неизбежно окажется полной чушью.

Во Франции сразу совершили ошибку, рассадив народ полукругом, лицом к председателю. Нетрудно представить, что вышло, но представлять и незачем это и так все знают. Команд образовать нельзя, и нельзя сказать не слушая, чей довод убедительней. Вместо того чтобы образовать две стороны — плохую и хорошую — и сразу знать, что к чему, французы наплодили множество отдельных команд. Когда на поле такая неразбериха, играть нельзя. Конечно, здесь есть правые (справа) и левые (слева), что прекрасно. Все же и французы не дошли до того, чтобы сажать всех по алфавиту. Но при полукруглом расположении образуются тончайшие оттенки правизны и левизны. Нет и следа нашей четкой разницы между правдой и неправдой. Один депутат левее, чем месье Такой, но правее, чем месье Сякой. Что это нам даёт? Ответ один: ничего.

 

We are all familiar with the basic difference between English and French parliamentary institutions; copied respectively by such other assemblies as derive from each. We all realize that this main difference has nothing to do with national temperament, but stems from their seating plans. The British, being brought up on team games, enter their House of Commons in the spirit of those who would rather be doing something else. If they cannot be playing golf or tennis, they can at least pretend that politics is a game with very similar rules. But for this device, Parliament would arouse even less interest that it does. So the British instinct is to form two opposing teams, with referee and linesmen, and let them debate until they exhaust themselves. The House of Commons is so arranged that the individual Member is practically compelled to take one side or the other before he knows what the arguments are, or even (in some cases) before he knows the subject of the dispute. His training from birth has been to play for his side, and this saves him from any undue mental effort. Sliding into a seat toward the end of a speech, he knows exactly how to take up the argument from the point it has reached. If the speaker is on his own side of the House, he will say «Hear, hear!» If he is on the opposite side, he can safely say «Shame!» or merely «Oh!» At some later stage he may have time to ask his neighbor what the debate is supposed to be about. Strictly speaking, however, there is no need for him to do this. He knows enough in any case not to kick into his own goal. The men who sit opposite are entirely wrong and all their arguments are so much drivel. The men on his own side are statesmanlike, by contrast, and their speeches a singular blend of wisdom, eloquence, and moderation. Nor does it make the slightest difference whether he learned his politics at Harrow or in following the fortunes of Aston Villa. In either school he will have learned when to cheer and when to groan. But the British system depends entirely on its seating plan. If the benches did not face each other, no one could tell truth from falsehood—wisdom from folly—unless indeed by listening to it all. But to listen to it all would be ridiculous, for half the speeches must of necessity be nonsense.

In France the initial mistake was made of seating the representatives in a semicircle, all facing the chair. The resulting confusion could be imagined if it were not notorious. No real opposing teams could be formed and no one could tell (without listening) which argument was the more cogent. Instead of having two sides, one in the right and the other in the wrong—so that the issue is clear from the outset—the French form a multitude of teams facing in all directions. With the field in such confusion, the game cannot even begin.

Basically their representatives are of the Right or of the Left, according to where they sit. This is a perfectly sound scheme. The French have not gone to the extreme of seating people in alphabetical order. But the semicircular chamber allows of subtle distinctions between the various degrees of lightness and leftness. There is none of the clear-cut British distinction between rightness and wrongness. One deputy is described, politically, as to the left of Monsieur Untel but well to the right of Monsieur Quelquechose. What is anyone to make of that? The answer is, «Nothing.»

Расскажите своим друзьям: