Координаты чудес — Цитаты

 

— Я здесь с незапамятных времён, — продолжал Мелихрон. — Веками я жил, не мудрствуя лукаво, в образе амеб, лишайников, папоротников. Как хорошо и ясно все было в ту пору! Я жил, как в райском саду.

— Наверное, это было чудесно, — заметил Кармоди.

— Мне лично нравилось. Но, сами понимаете, это не могло продолжаться бесконечно. Я открыл эволюцию и сам стал эволюционировать, меняя мою планету, чтобы приспособить её к себе. Я принимал множество обликов (иногда не очень приятных). Я познавал внешний мир, экспериментируя с объектами, которые там обнаружил. Я прожил много долгих жизней в телах высокоразумных существ галактики — человекоподобных, хтеризоподобных, олихордовых и многих других. Я осознал свою исключительность, и это стало причиной моего одиночества, с которым я не мог смириться. И я восстал!.. Я вступил в человеческую фазу развития, которая длилась миллионы лет. Воплотил себя в целые народы и позволил им (мужайтесь!), позволил моим народам воевать друг с другом. Почти тогда же я постиг секс и искусство. Привил то и другое моим народам, и начались веселые времена. Я разделился на мужчин и женщин, причем каждое естество было и самостоятельной единицей, и в то же время частицей меня. Я молился и размножался, предавался разврату, сжигал себя на кострах, устраивал сам себе ловушки, заключал с собой мирные договоры, женился на себе и разводился с собой, проходил через бесчисленные миниатюрные автосмерти и саморождения. Частицы меня подвизались в искусстве (некоторые весьма успешно), а также в религии. Они молились — мне, разумеется. И это было справедливо, поскольку я был причиной всех вещей. Я даже позволил им признавать и прославлять верховные существа, которые не были мной. Потому что в те дни я был чрезвычайно либерален.

— Это было очень разумно с вашей стороны, — сказал Кармоди.

— Да, я стараюсь быть разумным, — проговорил Мелихрон. — Я мог позволить себе стать разумным. Для этой планеты я был Богом. Да-да, нечего ходить вокруг да около: я был верховным существом, бессмертным, всемогущим и всеведующим. Все исходило от меня, даже ереси насчет моей сущности. Даже в крохотной травинке была частичка меня. Я создавал горы и наливал реки, был жизнью в семени и смертью в чумной бацилле. Я был причиной урожая и голода. Ни один волос не мог упасть помимо моей воли, ибо я был Тем, Кто Связывает и Развязывает, Единым и Многим, Тем, Кто Всегда Был, и Тем, Кто Всегда Будет.

— Это действительно кое-что, — сказал Кармоди.

— Да-да, — Мелихрон застенчиво улыбнулся. — Я был Ведущим Колесом Большого Небесного Велосипеда, как выразился один из моих поэтов. Это было прекрасно. Мои подданные писали пейзажи, а восходы и закаты для них создал я. Мой народ пел о любви, а любовь изобрел я. Чудесные дни, где вы?

— А почему бы вам их не вернуть? — спросил Кармоди.

— Потому что я вырос, — печально сказал Мелихрон. — Бессчетные эпохи я упражнялся в творении, а теперь стал вопрошать мои творения и себя самого. Мои священники вечно препирались между собой, дискутируя о моей природе и моих совершенствах. Я как дурак их слушал. Приятно послушать, как какой-нибудь богослов разглагольствует о тебе, однако это оказалось и опасно. Я сам начал дивиться своей природе и своим совершенствам. Я размышлял и занимался самоанализом. И чем больше я ломал голову, тем непостижимей себе казался.

— А почему вы не спросили себя? Ведь вы же были Богом? — удивился Кармоди.

— Вот в том-то и загвоздка, — вздохнул Мелихрон. — Мои творения не видели проблемы. Для них я оставался Богом, пути которого неисповедимы, но который тем не менее основной своей задачей считает воспитание и наказание всех этих существ, обладающих свободой воли (будучи, по сути, мною). Всё, что я делал, было выше всякой критики, потому что это делал я. Ведь все мои действия, даже простейшие, были в конечном счёте неисповедимы, поскольку неисповедим я сам. Другими словами, чтобы постичь смысл моих действий, необходимо было охватить всю реальность целиком, на что способен только Божественный разум. То есть мой. Примерно так преподносили всё это и мои выдающиеся мыслители. И они добавляли ещё, что полным пониманием я удостою их на небесах.

— Вы и небеса создали? — спросил Кармоди.

— Конечно. А также преисподнюю. — Мелихрон улыбнулся. — Вы бы видели лица этих существ, когда я воскрешал их в раю или в аду! Ведь на самом деле даже самые преданные не верили в потусторонний мир. — Полагаю, вам нравилось это?

— Только поначалу. Но со временем надоело. Без сомнения, я немного тщеславен, но бесконечная неискренняя лесть надоела мне до отвращения. Ну скажите бога ради, зачем же восхвалять Бога только за то, что он выполняет свое Божественное назначение? С таким же успехом можно молиться муравью за успешное обделывание им своих муравьиных делишек. Это положение дел перестало меня удовлетворять. Я нуждался в самопознании, а видел лишь восторженные взгляды своих творений.

— И что же вы придумали?

— Да упразднил все!.. Стер жизнь с лица моей планеты — растительную, животную, всякую. Зачеркнул заодно и грядущее. Мне надо было подумать.

Потрясённый Кармоди только хмыкнул.

— Впрочем, я ведь ничего и никого не уничтожил, — торопливо сказал Мелихрон. — Я просто воссоединил в себе частицы себя. — Мелихрон ухмыльнулся. — У меня на планете было множество типов с безумными глазами, которые постоянно болтали насчет блаженного слияния со мной. Ну вот они и слились!

— Может быть, им это понравилось? — предположил Кармоди.

— Откуда я знаю? Единение со мной и есть я. Оно означает потерю сознания сознающим единение. В сущности это смерть, хотя звучит красивее.

Необычайно интересно, — сказал Кармоди. — Но вы, кажется, хотели поговорить со мной насчет какой-то вашей проблемы?

— Именно! И я как раз подошел к ней. Понимаете, я перестал играть со своими народами, как ребенок с кукольным домиком, а затем уселся, фигурально говоря, чтобы все обдумать. Единственным предметом моих размышлений был, конечно, я сам. По-настоящему меня занимал только один вопрос: в чем мое предназначение? Могу ли я быть не Богом, а кем-то иным? Вот посидел я в должности Бога — никаких перспектив! Занятие для узколобого самовлюбленного эгоиста. Мне нужно что-то другое — осмысленное, лучше выражающее мое истинное «я». Я в этом убежден! Такова моя проблема и таков вопрос, который я вам задаю: что мне делать с самим собой? — пародия на различные теологические концепции

 

«I have been here as long as I or anyone else can remember,» Melichrone said. «For ages I was content to live simply, as amebae, as lichen, as ferns. Everything was fine and straightforward in those days. I lived in a sort of Garden of Eden.»

«It must have been marvellous,» Carmody said.

«I liked it,» Melichrone said quietly. «But it couldn’t last, of course. I discovered evolution and evolved myself, altering my planet to accommodate my new personae. I became many creatures, some not nice. I took cognizance of worlds exterior to my own and experimented with the forms I observed there. I lived out long lifetimes as various of the galaxy’s higher forms—humanoid, Chtherizoid, Olichord, and others. I became aware of my singularity, and this knowledge brought me a loneliness which I found unacceptable. So I did not accept it. Instead, I entered a manic phase which lasted for some millions of years. I transformed myself into entire races, and I permitted —no, encouraged—my races to war against each other. I learned about sex and art at almost the same time. I introduced both to my races, and for a while I had a very enjoyable time. I divided myself into masculine and feminine components, each component a discrete unit, though still a part of me; and I procreated, indulged in perversions, burned myself at the stake, ambushed myself, made peace treaties with myself, married and divorced myself, went through countless miniature self-deaths and auto-births. And my components indulged in art, some of it very pretty, and in religion. They worshipped me, of course; this was only proper, since I was the efficient cause of all things for them. But I even permitted them to postulate and to glorify superior beings which were not me. For in those days, I was extremely liberal.»

«That was very thoughtful of you,» Carmody said.

«Well, I try to be thoughtful,» Melichrone said. «I could afford to be thoughtful. As far as this planet was concerned, I was God. There’s no sense beating around the bush about it: I was supernal, immortal, omnipotent and omniscient. All things were resident in me—even dissident opinions about myself. Not a blade of grass grew that was not some infinitesimal portion of my being. The very mountains and rivers were shaped by, me. I caused the harvest, and the famine as well; I was the life in the sperm cells, and I was the death in the plague bacillus. Not a sparrow could fall without my knowledge, for I was the Binder and the Unbinder, the All and the Many, That Which Always Was and That Which Always Will Be.»

«That’s really something,» Carmody said.

«Yes, yes,» Melichrone said with a self-conscious smile, «I was the Big Wheel in the Heavenly Bicycle Factory, as one of my poets expressed it. It was all very splendid. My races made paintings; I made sunsets. My people wrote about love; I invented love. Ah, wonderful days! If it only could have gone on!»

«Why didn’t it?» Carmody asked.

«Because I grew up,» Melichrone said sadly. «For untold aeons I had reveled in creation; now I began to question my creations and myself. My priests were always asking about me, you see, and disputing among themselves as to my nature and qualities. Like a fool, I listened to them. It is always flattering to hear one’s priests discuss one; but it can be dangerous. I began to wonder about my own nature and qualities. I brooded, I introspected. The more I thought about it, the more difficult it seemed.»

«But why did you have to question yourself?» Carmody asked. «After all, you were God.»

«That was the crux of the problem,» Melichrone said. «From the viewpoint of my creations, there was no problem. I was God, I moved in mysterious ways, but my function was to nurture and chastise a race of beings who would have free will while still being of my essence. As far as they were concerned, what I did was pretty much all right since it was Me that was doing it. That is to say, my actions were in the final an!lysis inexplicable, even the simplest and most obvious of them, because I Myself was inexplicable. Or, to put it another way, my actions were enigmatic explanations of a total reality which only I, by virtue of my Godhead, could perceive. That is how several of my outstanding thinkers put it; and they added that a more complete understanding would be vouchsafed them in heaven.»

«Did you also create a heaven?» Carmody asked.

«Certainly. Also a hell.» Melichrone smiled. «You should have seen their faces when I resurrected them to one place or the other! Not even the most devout had really believed in a Hereafter!»

«I suppose it was very gratifying,» Carmody said.

«It was nice for a while,» Melichrone said. «But after a time, it bored me. I am doubtless as vain as the next God; but the endless fulsome praise finally bored me to distraction. Why in God’s name should a God be praised if he is only performing his Godly function? You might as well praise an ant for doing his blind antly duties. This state of affairs struck me as unsatisfactory. And I was still lacking in self-knowledge except through the biased eyes of my creations.»

«So what did you do?» Carmody asked.

«I abolished them,» Melichrone said. «I did away with all life on my planet, living and otherwise, and I also deleted the Hereafter. Frankly, I needed time to think.»

«Huh,» Carmody said, shocked.

«In another sense, though, I didn’t destroy anything or anyone,» Melichrone said hastily. «I simply gathered the fragments of myself back into myself.» Melichrone grinned suddenly. «I had quite a number of wild-eyed fellows who were always talking about attaining a oneness with Me. They’ve attained it now, that’s for sure!»

«Perhaps they like it that way,» Carmody suggested.

«How can they know?» Melichrone said. «Oneness with Me means Me; it necessarily involves loss of the consciousness which examines one’s oneness. It is exactly the same as death, though it sounds much nicer.»

«That’s very interesting,» Carmody said. «But I believe you wished to speak to me about a problem?»

«Yes, precisely! I was just coming to that. You see, I put away my peoples much as a child puts away a doll’s house. And then I sat down—metaphorically— to think things over. The only thing to think over was Me, of course. And the real problem about Me was, What was I supposed to do? Was I meant to be nothing but God? I had tried the God business and found it too limited. It was a job for a simple-minded egomaniac. There had to be something else for me to do—something more meaningful, more expressive of my true self. I am convinced of it! That is my problem, and that is the question I ask of you: What am I to do with myself?»

Расскажите своим друзьям: