Довид Кнут — Цитаты

Кнут (значения).

Довид Кнут (настоящие имя и фамилия: Дувид Меерович, позже Давид Миронович) Фиксман; согласно воспоминаниям Нины Берберовой, Кнут — девичья фамилия матери — русский еврейский поэт, участник сионистского движения и французского Сопротивления.

Цитаты из поэзии

 

…Особенный, еврейско-русский воздух,

Блажен, кто им когда-либо дышал.

  — 1920-е
 

Ты рыжей легла пустыней.

Твой глаз
Встает, как черное солнце,

Меж холмами восставших грудей.

Вечер огненный стынет.

С сердцем, растресканным жаждой

(Уже не однажды, не дважды…),

Ищу и ищу колодца.

  — «Жена», 1925
 

Я,
Довид-Ари,

Чей пращ исторг

Предсмертные проклятья Голиафа, ―

Того, от чьей ступни дрожали горы ―

Пришел в ваш стан учиться вашим песням,

Но вскоре вам скажу
Мою.

  — «Я, Довид-Ари бен Меир…», 1925
 

Чтоб коснуться ― на миг только ― глазом

Твоих козьих оливковых грудей,

Я богов тебе дам чужестранных,

И коробку из кожи, и ложку,

И другие дорогие вещи,

Что достались мне от каравана,

Шедшего на юг от Эль-Кореим.

  — «Чтоб коснуться ― на миг только ― глазом…» (из сборника «Мена»), 1925
 

Варган и тупь мирокружений,

Напрасный бой любых подков…

Но в час глухих изнеможений

Спасёт полынь моих стихов.

  — «Вот пуст мой дом. Цвети, мой посох…», 1925
 

Я занимался бренными делами

И бился в дрожи суетных минут,

Когда меня овеяло крылами

И трижды протрубило: «Довид Кнут».

  — «Я занимался бренными делами…» (из сборника «Испытание»), 1928
 

…И я упал на дрогнувшую землю,

И зашаталась огненная синь! ―

И ужаснувшись, крикнул в тьму: приемлю.

Аминь.

  — «Я занимался бренными делами…» (из сборника «Испытание»), 1928
 

Человек ― это я. Незаметный и будто ненужный,

Я лежу на скале, никуда ― ни на что ― не смотря…

Слышу соль и простор, и с волною заранее дружный,

Я лежу, как тюлень, я дышу ― и как будто бы зря!

  — «Розовеет гранит в нежной стали тяжелого моря…», 1928
 

Как в море корабли… О, нет, совсем не так.

И проще, и страшней: в безбрежном мире буден

Мы разошлись с тобой, родной и нежный враг,

Как ― разлюбившие друг друга люди.

  — «…Нужны были годы, огромные древние годы…» , 1928
 

Я не умру. И разве может быть,

Чтоб ― без меня ― в ликующем пространстве
Земля чертила огненную нить

Бессмысленного, радостного странствия.

  — «Я не умру. И разве может быть…», 1928
 

Но женщина любила и хотела ―
И, побеждая напряженный пляс,
Она несла восторженное тело
Навстречу сотням раскаленных глаз.

О, этот час густой и древней муки:

Стоять во тьме, у крашеной доски,

И прятать от себя свои же руки,

Дрожащие от жажды и тоски.

  — «Восточный танец», 1928
 

Это было третьего апреля

Девятьсот тридцать второго года

(Тысячу опустим для удобства).

<…>

Я набрал разнообразных фруктов

У бесстыдной радостной торговки

С жадными и щедрыми глазами,

И, смешавшись с праздничной толпою

Серозубых жителей предместий

И демократичных парижан,

Сел в гремучий юркий дачный поезд,

Бойко побежавший в Сэн-Реми.

  — «Это было третьего апреля…» (из сборника «Поездка в Сэн-Реми»), 1938
 

Спокойно платить этой жизнью, отрадной и нищей,

За нежность твоих ― утомленных любовию ― плеч,

За право тебя приводить на мое пепелище,

За тайное право: с тобою обняться и лечь.

  — «Разлука», 1938

Цитаты из прозы

 

Понятно, так дела решать нельзя ― «Зеленую Лампу» не интересует арифметика ― обсуждение частнаго случая писателя X и количество выброшенных из его статьи строк, но для нея очень важно решить в принципе, алгебраически: допустима-ли такая цензура в наших исключительных условиях, можно-ли что-либо зачеркивать в том, напр., случае, когда имя писателя обезпечивает целиком его личную и полную ответственность за им написанное, не должна-ли редакция ограничиться в случае расхождения с автором соответствующей припиской? Другой важный момент выступления г. Ивановича ― его оценка литературы за рубежом. Для него зарубежная литература мертва. Здесь ― пусто, гроб, «трупом пахнет». Неизбежность такой оценки становится ясной, когда г. Иванович разсказывает о своем взгляде на проблему творчества русскаго писателя заграницей. Для него творческия возможности писателя непосредственно связаны с тем запасом, или ― как он говорит ― зарядом творческой энергии, который вывезен из России. Но писатели пишут и заряд этот слабеет, уменьшается. Очевидно, в один невеселый день истощится у зарубежных писателей запас вывезенных сарафанов и петушков и тогда мы от них не дождемся больше ни одной строки. Положение-же молодых писателей совсем безрадостное: они вывезти ничего не успели. Этот взгляд на зарубежныя вещи, к сожалению, довольно распространен. Вот и выходит, что литература здесь мертва, но это не помешало ей дать нам тридцать увесистых книг «Современых Записок». Русских писателей за рубежом питает вывезенный ими из России и все тающий творческий заряд, как верблюда его горб, но это не помешало им написать здесь замечательныя книги, свидетельствующия о новых этапах их творчества. Здесь ― гроб, но ― несмотря на неправдоподобно-тяжелыя условия литературной работы, уже услышаны голоса молодых. В чем-же дело? Не в том-ли, что кроме запаса березок и кукушек, который ― действительно, ― в известной, мере, истощается, русские писатели вывезли из России еще кое-что, что не только не растрачивается, но ― наоборот ― крепнет, обогащается, ширится, растет. Русские писатели заблаговременно и предусмотрительно вывезли из России душу. В заключение, позвольте мне выразить уверенность, что близко время, когда всем будет ясно, что столица русской литературы не Москва, а Париж.

  — Довид Кнут, по поводу доклада З.Н.Гиппиус: «Русская литература в изгнании», 1927

Цитаты о Довиде Кнуте

 

…Она <Ариадна Скрябина> унаследовала от отца, как писал о нём Пастернак, «исконную русскую тягу к чрезвычайности» и заучила, что для того, чтобы быть собою, всё должно себя превосходить. И вот на на её пути появился Кнут — влюбчивый поэт, талантливый и остроумный малый, в своих стихах, затрагивавших привлекавшие её библейские темы таким тоном словно он по меньшей мере был свидетелем потопа. Им просто было по пути, им было почти предназначено сойтись именно потому, что они друг друга взвинчивали и друг друга своей неуёмностью заражали.:132

  — Александр Бахрах, 1970-е
 

Кнут считал себя еврейским поэтом и обращался в своём творчестве к тысячелетним историческим и духовным традициям еврейского народа. Его поэзия направлена на поиски непреходящего, подлинного, существенного, скрытого в течение земной жизни. Она религиозна, часто молитвенна. Он обладает верным пониманием смерти и просветления. Его стихи музыкальны, он любит ритмические повторы в зачинах строк (анафора), чуток к слову, стремится к экономии выразительных средств и насыщенности стиха, редко бывает повествователен…

  — Вольфганг Казак, 1970-е
 

Довид Кнут — это еврейско-русский поэт русской эмиграции; не просто русский поэт еврейского происхождения или еврей, пишущий русские стихи, а поэт, сознательно построивший себя как поэт еврейско-русский.

  — Владимир Хазан, 1970-е
 

Однажды в «Хамелеоне» появился юноша с лицом оливкового цвета, с черными как смоль вьющимися волосами ― настоящий цыганенок. Это был Довид Кнут. В первый же вечер он поднялся на невысокую эстраду и начал читать стихи из книги, странно озаглавленной «Моих тысячелетий», ― стихи о бессарабских степях, о кочующих таборах цыган, о звенящих песках пустыни и о женщине, имя которой было ― Сара. Поздно ночью мы вышли втроем: Довид, я и эта Сара, смуглая красавица с библейским лицом. Мы шли без цели, через спящий, всегда немного загадочный ночной Париж, любовались гирляндами уличных фонарей, и где-то, на берегу Сены, Довид снова начал читать стихи… <…> Довид Кнут считался уже известным поэтом, о стихах его было написано немало хвалебных рецензий, а он занимался тем, что с утра до вечера развозил по городу на «трипортере», трехколесном велосипеде, какие-то товары, и этим зарабатывал на пропитание. Потом стало трудно, не хватило сил, и он поступил в мастерскую, красил шелковые шарфы-пушуары… В стихотворении «Благодарность» Кнут говорил о своей «дороге скудной», но это не так или относилось только к бытовой стороне его жизни, а по-настоящему душа его «рвалась и клокотала». Он любил жизнь во всех ее проявлениях, но больше всего любил Поэзию ― именно с большой буквы. стихах Довида Кнута странно переплетались два мира: мир русский и мир еврейский, и всегда, постоянно, в душе поэта звучали эти две основные темы ― русская всечеловечность и голоса еврейских пророков, и обе эти темы как-то незаметно сливались. «Особенный, еврейско-русский воздух… Блажен, кто им когда-либо дышал».

  — Андрей Седых, «Далёкие, близкие. Воспоминания», 1979
 

Последней любовью его была Ариадна Скрябина, дочь композитора, ― молоденькая, хрупкая, экзальтированная женщина, память о которой нужно бережно хранить: она отдала жизнь за други своя… Ариадна не знала полумер, не умела останавливаться на полпути. Она полюбила Довида Кнута, полюбила евреев и сама перешла в еврейство. Как все прозелиты, в своей новой вере она была необычайно страстна, порой даже нетерпима. Однажды Кнут пришел с ней в редакцию «Последних Новостей». Возник беспорядочный разговор, и кто-то рассказал в шутку еврейский анекдот. Как разволновалась Ариадна! Слезы брызнули из ее глаз. Мы с Довидом долго старались ее успокоить, а она все не могла простить нам этот еврейский анекдот. Несколько лет спустя, во время германской оккупации, она пошла с мужем в Резистанс <Движение Сопротивления>, где ей поручили переводить группы евреев в Швейцарию. Довид Кнут благополучно перевел свою группу, Ариадна попала в засаду, была схвачена милиционерами и на месте расстреляна. В последний раз мы встретились с Довидом в Париже, летом 49-го года. Встречались несколько раз. Говорили об Ариадне, о страшных годах. Кнут принес свою новую книгу «Избранные стихи», в которой собрал все лучшее, что написал, словно предчувствовал, что это будет последняя его книга, прощание с жизнью. Побывал он в Израиле, собирался туда снова вернуться. И мы, считавшие себя старыми парижанами, с удивлением признались друг другу, что Париж стал чужим. У одного дом был в Нью-Йорке, у другого ― в Тель-Авиве. С гордостью и радостью Довид Кнут говорил о вновь открытой им прародине… <…> На последнее наше свидание в Париже он пришел не один. С ним была совсем молоденькая женщина, почти подросток, с бледным, прозрачным лицом. И со смущенной улыбкой Довид сказал, что это ― его жена, актриса, и они едут вместе в Израиль. Кнут был из тех людей, которые абсолютно не выносят одиночества и страшатся безлюбия. Жизнь продолжалась. Он очень торопился жить.

  — Андрей Седых, «Далёкие, близкие. Воспоминания», 1979

Источники

  1. 1,01,11,2 Андрей Седых. «Далёкие, близкие. Воспоминания». — М.: Захаров, 2003 г.
  2. 2,002,012,022,032,042,052,062,072,082,092,102,11 Д. Кнут. Собрание Сочинений в 2 томах. — Иерусалим: Еврейский университет, 1997—1998 г.
  3. Довид Кнут. Зеленая лампа. Беседа III. Продолжение прений по докладу З.Н.Гиппиус: «Русская литература в изгнании». — Париж: «Новый корабль», № 2, 1928 г.
  4. На самом деле Ариадна была всего лишь второй официальной женой Кнута. Гиппиус, вероятно, имеет в виду все его романтические увлечения, но и в этом случае сильно преувеличивает.
  5. Бахрах А. В. «Ариадна — Сара — Режин». — Париж, La presse libre, 1980, 204 стр.
  6. Хазан В. И. «Моим дыханьем мир мой жив» : (К реконструкции биографии Ариадны Скрябиной) // Особенный еврейско-русский воздух : К проблематике и поэтике русско-еврейского литературного диалога в XX веке. — Иерусалим : Гешарим ; М. : Мосты культуры, 2001. — С. 239—261. — (Прошлый век).

Сайт Довида Кнута
Кнут в Библиотеке Мошкова (стихи, воспоминания)
Фотография: Довид Кнут с Евой Киршнер в Палестине (1937)
Статья Льва Айзенштата «Блаженный груз Довида Кнута» в журнале «Народ Книги в мире книг»

Расскажите своим друзьям: